"Главы Апокалипсиса" :: Книга вторая

Глава 10

Массивное деревянное кресло-качалка убаюкивает меня перед камином из красного кирпича, где тихо потрескивают несколько яблоневых чурбанчиков. Под пушистым пледом тепло и уютно. На коленях, развалившись, спит огромный черный кот. Урча¸ он изредка вытягивает то одну, то другую лапу, выпуская острые коготки. Моя правая рука тонет в теплой, мягкой шерсти, ловя каждый новый удар неутомимого маленького сердечка.

В мозгу крутятся странные слова одной из песен Флер:

Будем гладить всех урчащих, Теплых, сонных, настоящих, Запуская руки в меховые животы. Переменчивы все вещи В странном мире человечьем, Постоянны мягкие Урчащие коты.

Игра причудливых теней становится все более неуловимой, я растворяюсь в ней, мысли тонут в пустоте вечного океана спокойствия – я танцую с ними загадочный и прекрасный танец, которому нет названия. Голова падает на грудь, на мгновение сознание возвращается, и я всплываю из дремы, чтобы секундой позже снова окунуться то ли в загадочный мир Морфея, то ли в божественное царство Гипноса.

Так ушел в небытие еще один тяжелый день, так закончился еще один долгий вечер, и так началась еще одна бесконечная черная ночь, наполненная кошмарными снами. Снами, что причиняли мне мучительную боль, оставляли в душе незаживающие раны.

Спал я по обыкновению своему чутко и проснулся рано. Разбудил меня вовсе не кот, с наслаждением точивший когти о кресло, не холод, пробравшийся под плед после того, как потух камин. Я проснулся из-за какого-то приглушенного звука – он настораживал, нарушал спокойствие. Звук был странным и доносился из комнаты, где лежал мужчина, выживший в недельной давности передряге, но так до сих пор и не пришедший в себя.

Мы с Мишей дежурили через ночь, впрочем, нет, не дежурили – просто пытались как можно дольше не заснуть в кресле у камина. И этого было вполне достаточно, поскольку сон наш давно стал весьма тревожным. Татьяна тоже пыталась договориться хотя бы об одной «ночевке» для себя, но мы были непреклонны, и она после нескольких бесплодных попыток отступила. В общем-то, дежурство было излишним – слишком серьезны были раны пострадавшего.

Я поднялся и потянулся. Затекшее тело отозвалось уколами тысяч острых иголок и недовольным хрустом суставов. Чтобы немного согреться, я потер запястьями друг о дружку и раз десять присел. Все же спать вот так, сидя, мне не нравится. Из комнаты донесся протяжный стон и, более не медля ни секунды, я направился к двери.

Желтовато-серое лицо с застывшей гримасой боли, ввалившиеся глаза, впалые щеки, приоткрытый рот, отсутствие дыхания и легкий поворот головы красноречиво говорили мне, что сей человек только что закончил свой путь на этой грешной земле. К горлу подступил комок, стало не по себе. Не знаю, какие чувства были сильнее – грусть и тоска или досада: столько вопросов хотелось задать этому несчастному, столько всего узнать…

Вдруг человек открыл глаза. Это было так неожиданно, что я испугался и инстинктивно отшатнулся назад. Мужчина закрыл рот и издал странный сиплый звук, более всего напоминавший протяжный вздох. Затем он зажмурился и заскрежетал зубами. Я ощутил, как на моем затылке начинают шевелиться волосы – ведь далеко не каждый день приходится видеть ожившего мертвеца.

В голове пронеслись обрывки всевозможных историй, фильмов и книг о зомби, мертвецах и прочей воскресшей нечисти. Я медленно попятился, пытаясь нащупать что-нибудь тяжелое, и опрокинул табуретку, на которой стоял тазик. Какофония звуков от упавшей конструкции в тишине показалась раскатами грома. «Зомби» посмотрел в мою сторону, глубоко вздохнул и облизал губы, как бы смакуя воздух. Пошарив рукой позади себя, я нащупал небольшой металлический бюст Ленина. Штука весьма увесистая, основание – с острыми углами, голова удобно легла в ладонь. Ильич, нас с тобой голыми руками… то есть, я хотел сказать, голыми зубами не возьмешь.

Я ждал, что «мертвец» бросится на меня, подобно бешеному зверю, будет рвать мою плоть, но тот, едва шевеля губами, тихо произнес: «Воды…»

Не останови меня тогда прибежавший на шум Миша, Александр (а именно так, как оказалось впоследствии, звали очнувшегося коматозника) был бы убит мною и вождем мирового пролетариата с особой жестокостью. Но, как говорится, не судьба…

– Подумай, как зомби может облизать губы? – убеждал меня Мих, когда немного позднее мы кололи дрова во дворе. – Непонятно, как он вообще выжил.

– А что в этом особенного? Ведь почти все наши знания о них субъективны…

– Я не говорил, но прошлой ночью он бредил… Какой он, прости Господи, зомби? – на этот раз Миша уже не улыбался. – Он бредил о том, что мертвые ожили… Просил, чтобы его отпустили, что он не крот, что, не знает, где находится деревня. – Миша помолчал немного, потом добавил – Может он сумасшедший?

– Может. А кто из нас сегодня не сумасшедший? Тем более, если учесть, что ему изрядно досталось.

Погрузившись каждый в свои мысли, мы молча трудились до самого обеда.

Алекс окончательно пришел в сознание только к вечеру следующего дня. Он был слишком слаб и истощен, чтобы отвечать на наши расспросы, поэтому мы решили оставить его в покое и еще немного подождать. Впрочем, «немного» растянулось надолго – еще несколько суток мужчина практически был не в силах говорить.

Мы отпаивали Алекса (так мы его звали между собой) травяными чаями и бульоном и это, похоже, помогло. Благодаря регулярному промыванию отварами зверобоя и ромашки, швы постепенно перестали выглядеть воспаленными, понемногу спадала опухоль, лицо розовело, а взгляд становился все более живым. Судя по тому, как он временами бледнел, покрываясь каплями крупного пота и сжимая зубы, боль во время обработки ран была адской. Однако же Алекс молча терпел все наши издевательства, понимая, что иного способа поправиться нет.

Время неторопливо двигалось в лишь ему одному ведомом направлении, а мы неспешно, в такт его шагам, трудились по дому, тренировались, в общем-то, жили как и раньше – дел хватало всем.

Наступила пятница. По крайней мере, в исписанном аккуратным Таниным почерком тетрадном листике, что лежал на камине рядом с прошлогодним календарем, значился именно этот день недели. Тем вечером Алекс первый раз самостоятельно смог подняться и ненадолго присоединиться к нашим вечерним «посиделкам».

Мы долго молчали, наблюдая за игривыми языками неутомимого пламени, сжигающего в своих нежных объятиях свежие еловые дрова.

В дверном проеме показался Алекс: он пытался идти, но силы оставляли его, он прислонился к дверному косяку, на бледном лбу проступили капли пота. Признаться, мы все вздрогнули – слишком уж неожиданным оказалось его появление. Миша среагировал быстрее всех: рванулся с места и подхватил оседавшего мужчину. Вдвоем мы усадили Александра на стоявший у стены диван, а Татьяна раскрытым журналом «Вокруг Света» начала махать, словно опахалом, у его лица.

– Простите… – в глазах Алекса читалась признательность, – и еще раз… спасибо…

– Не благодарите… – произнесли Миша с Татьяной одновременно и, не сговариваясь, добавили – не надо…

– Я буду молиться за вас троих… Пока буду жив…

– Все будет хорошо… – я тронул Алекса за плечо. – Берегите силы, вам надо поправляться.

Бедолага снова побледнел, и мне показалось, что в глазах его был испуг. А может – всего лишь боль и усталость.

– Слушайте, – мужчина буквально уронил голову на принесенную Таней подушку и с облегчением выдохнул – давайте «на ты», по-простому. – Взгляд его был чист, слова искренни.

– Хорошо, – Татьяна протянула ему чашку с травяным чаем и улыбнулась, – попей, Саша, полегчает.

На этот раз чаем все и закончилось: «Саша» просто «выключился».

Мих задумчиво посмотрел в свою чашку и не менее задумчиво произнес: «Танюха, а что ты ему намешала такого? Еще есть?»

– Ага, дайте два… – не смог сдержаться я. Мы беззвучно захихикали.

Этой ночью кот принял на ночную вахту Михаила. Поскольку более ничего не произошло, а кошмары не заглянули ко мне на еженощные истязания, я, как никогда, прекрасно выспался.

– Не знаю, как ваша фамилия… – Мих не просто улыбался, он почти смеялся, – но вы и спите…

– А в чем, собственно, дело? – я попытался глубже зарыться в подушку. – В кои то веки удалось выспаться по-человечески…

– Обед уж подан. – И уже из-за двери донеслось смешанное со смехом: «А он все спит».

Мне ничего не оставалось, как вылезти из теплой постели, быстро одеться, сбегать умыться, и, изображая бодрость души и тела, искрясь радостью, юмором и вселенским светом, явиться на кухню, где дать святого пендаля наглому коту, с хитрым видом гревшему мое место. Подлец, видимо, хотел добавки к утреннему рациону, поэтому кусаться, царапаться и буянить не стал, а уселся на стул рядом, был изловлен Михаилом и передан на поруки возмутившейся Татьяне, где и получил в полном объеме ласку, тепло и уют. Через несколько минут к нам присоединился Александр, мы все пожелали друг другу приятного аппетита и принялись за трапезу.

– Алекс, расскажи, что творится в мире? – Мих поставил на стол чашку чая.

Помолчав немного, Александр как-то тихо произнес: «Черт-те что происходит. Война…». И после небольшой паузы, пока мы собирались с мыслями, добавил еще тише: «Война на истребление человечества».

– Расскажи с самого начала, – я посмотрел ему в глаза. – Расскажи свою историю, со всеми кротами и мертвецами из твоего бреда, расскажи до самого конца, пока не очнулся тут, дома. Расскажи, насколько сочтешь нужным.

Алекс очень долго молчал, глядя в одну точку, казалось, он ушел в себя. Мы тоже молчали. От ожидания по спине пробежали мурашки. Вспомнилось, как когда-то давным-давно, вечерами, в темноте комнаты одного из корпусов пионерлагеря «Зубренок», мы, будучи детьми, томились в ожидании очередной «страшилки», а рассказчик, такой же пацан, как и все его слушатели, тянул с рассказом, нагнетая всеобщий страх и интерес.

В какой-то момент взгляд рассказчика прояснился. Сделав большой глоток успевшего остыть чая, Алекс начал свое долгое повествование. И хотя рассказ его был отрывочным, кое-где кратким, неполным, все это не только не мешало нашему восприятию, а наоборот, давало мозгу много пищи для размышлений. Вслушиваясь в тихий баритон, мы словно видели картины, которые он, сам того не желая, рисовал в нашем воображении.

***

Катастрофа застала нас на Браславах, куда мы приехали порыбачить на недельку-другую, попить водочки, да и просто отдохнуть от надоевшей суеты, восстановиться после нервного белорусского бизнеса. Эти бесконечные, тупые, изматывающие проверки… Власть, жаждущая денег, зло… Может, Бог наказал нас всех за то, что мы слишком долго терпели? Но ведь Он не дает таких испытаний, которых нельзя вынести, тем самым закаляя и очищая наш дух.

Когда я увидел, как озеро перемещается, первое, о чем подумал – о «белочке»! Только представьте себе: вижу, как коттедж трехэтажный, в пене, быстро плывет против течения. Только потом понимаю, что он-то стоит на месте. Это поток, омывая его, несется с огромной скоростью. Что я видел – не передать словами. Как будто огромное озеро кто-то взял и сдвинул с места… Как чай из чашки в чашку перелил. И скорость та же…

Я протрезвел мгновенно. Друга, мир его праху, унесло тогда, закрутило в водоворот вместе с лодкой. А я выжил – ходил позвонить на гору, к машине. Так вот, сначала связь оборвалась, а потом все вокруг встало на дыбы. Чудом уцелел тогда. Земля так дрожала, что катился с той горы кувырком. Сосны падали вокруг, вырванные с корнями, ломались как спички. Искать друга даже не пытался, где сыщешь, когда вокруг такой хаос. В ушах звенит, во рту привкус крови, перед глазами круги – наверное, ударился.

Прыгнул в «лекса» своего и помчался в Браслав за помощью. А там ад кромешный – зарево над городом долго буду помнить. Тут уже не до этого городка стало – надо в Минск. Мысль только одна: там семья, там все. По дороге не проехать – сплошной лесоповал. Куда там… На машине… В иных местах пройти сложно было.

На Р3, (как сейчас указатель перед глазами стоит), авария на аварии. Везде сплошное месиво. Сначала помогал, кому мог, потом понял, что это бессмысленно, что так я не дойду до своей цели, и дальше просто брел вперед, пока не свалился от усталости. Потом снова шел, до Радюков, там из всей деревни магазин только уцелел. С какими-то мужиками дверь выбили, дальше полегче стало – воды да еды немного взял.

Переночевал за сгоревшей заправкой, под самолетом. Усталости не замечал – как о семье подумаю, так ноги сами несут. Откуда силы брались? Приперное, Варганы, Порплище – одни трубы тоскливо в небо смотрят, словно каратели прошли – ни одной живой души. Кошку только и видел, с хвостом опаленным, так жаль ее стало, что оставил кусок колбасы. При мне еду не взяла, а в глаза как-то странно и так тоскливо посмотрела, будто не зверь, а человек. То ли в Янках, то ли в Прудках пару семейную встретил: молодые оба, минскими оказались. Вместе руины Бегомля обходили, еле от шпаны отбились, хорошо парень помог какой-то. Сдружились, тоже минский. Вчетвером веселее. Подбадривали друг друга шутками, хоть и шли уже осторожнее и медленней.

С едой проблем не было – где в разбитых машинах что находили, где в домах рядом с дорогой. Неправильно воровать, но разве это воровство – есть очень хотелось, а хозяевам уже все равно было. Мы не хоронили никого. Слишком много пришлось бы копать… Вокруг столько тел… Все время казалось, что за нами следят. Никого не было видно, лишь иногда краем глаза улавливал какое-то мимолетное движение, тень. Списали тогда на недостаток сна, усталость.

В Околово нарвались на местных. Решили остановиться на ночлег, а те с колами напали из темноты. Парня с девчонкой сразу забили, а мы чудом вдвоем уйти успели. Уходили лесом. В Козырях несколько домов уцелело, но заходить в селение не стали – обошли стороной. Я все названия помню, каждое отпечаток в мозгу оставило. Так на Логойку через неделю и вышли, измотанные, оборванные, так там и попрощались.

***

Алекс прервал рассказ, он смотрел куда-то вдаль, сквозь нас. По его щеке пробежал, оставляя едва заметный прозрачный след, и сорвался с подбородка маленький хрусталик влаги.

– Что-то в глаз попало, – Алекс неуклюже попытался вытереть слезу, но это ему не удалось, он зажмурился и, прикрыв лицо рукой, отвернулся от нас.

Мы молчали. Я смотрел на огонь, вспоминая свое, Мих сидел с закрытыми глазами, запрокинув голову назад, его правая рука мелко-мелко дрожала.

Молчание было столь драматичным, что когда вздохнул кот, Татьяна резко встала и, несмотря на наш уговор пользоваться газом в самых крайних случаях, зажгла огонь, поставила на плиту чайник.

Я встал и подбросил в камин пару полешек. Некоторое время мы молча смотрели на огонь – он успокаивал, рассеивал тревогу. Татьяна подала чай из мяты, шиповника и чабреца в больших фарфоровых чашках. Вскоре Алекс продолжил…

***

Помню, как увидел дымящиеся руины и упал на колени от бессилия что-либо изменить... Никогда не забуду остов дома своего в Уручье, как рыдал, землю руками до крови бил, так больно внутри было. Время тогда потеряло смысл, изменило ход, Что-то случилось, я знаю точно – изменилась суть вещей, пространство.

Я пытался завалы разгребать, кидал куски бетона, будто игрушечные бумажные кубики. Надежда, неверие, нежелание принять происходящее – все слилось, все сплавилось. Я рыл и рыл. Без отдыха, без перерыва.

Дома сложились, как карточные – только горы порванной арматуры и искрошенного бетона. Вокруг огромные стаи ворон и бесчисленные зловонные трупы. Было очень больно видеть все это. Потом вдруг как предохранитель какой-то перегорел в голове – боль исчезла, и все стало безразлично. Эмоции исчезли, но появились ненависть ко всем выжившим – ко всем без исключения.

Ходить без платка было практически невозможно: пыль и зловоние буквально выедали глаза, выжигали легкие. Я тряпку смачивал водой и одной рукой к лицу прижимал, а второй рыл, рыл, рыл… Потом осознал, что все… В душе такая пустота возникла, не передать – как если бы черная дыра вместо сердца появилась. Апатия, отсутствие мыслей полное… Хотелось спрятаться от этого мира, хотелось даже умереть. Раз – и все. И нет проблем.

Мне всегда нравились Шекспир в переводе Бориса Пастернака и Высоцкий в роли Гамлета, вспомнил как раз тот момент, где он читал монолог.

Самоубийц тогда было очень много... Но это я всегда считал уделом трусов. Кто бы и что бы ни говорил о таких людях, они трусы и слабаки. Иное дело проявление храбрости и героизма, но там я не видел их. Никаких страстей, театральщины и пафоса не было в те дни. Просто нехватка или вовсе отсутствие духа и веры.

Я сам себя «накручивал» очень долго, но потом понял, что так нельзя, что если и дальше буду продолжать в том же духе, сам себя же и уничтожу. Я осознал, что загоняю себя в угол, из которого не будет выхода, а если и будет, я не смогу его найти. Меня в семье всегда учили, что даже если ты к чему-то не готов, то обязан взять себя в руки, оценить обстановку и действовать. Уже отчаяние начало штурмовать мой разум, но в самый тяжелый момент спасли меня мой волевой характер, воспитание, в больше всего – обычное везение.

Однажды с ясного неба пошел ливень – так бывает иногда. Лило так сильно, что в каких-то десяти метрах ничего не было видно, сразу все превратилось в грязную кашу. Возможно, там, наверху, и были тучи, но появились они после. Да и кто смотрит на небо в последнее время… Я попытался спрятаться и присел под плиту. Сколько раз бродил рядом с этой грудой обломков – магазин у нас там раньше был небольшой, что-то вроде супермаркета – и ни разу мысли не было под эту плиту глянуть. Так вот, под ней лаз небольшой оказался. И тянет меня туда – не хочу лезть, а лезу. Метров пять полз, а там помещение подвальное, еще и еще. Еда, питье… Склад магазина. Я тогда Бога поблагодарил и перекрестился.

Единственный вход в подвал – тот, по которому я пролез. Все остальное завалено. Каждую ночь я вход маскировал, даже двух мертвецов принес и рядом бросил.

Так вот и стал кротом. Это потом нас стали так называть, много дней спустя, стали таких как выслеживать, пытать, распинать – да что только не делали, чтобы выпытать, где еда. Пришлось отказаться от всех контактов с внешним миром. Из норы я выходил лишь ночью, и то после того, как долго вслушивался в звуки мертвого города.

С тем, что происходило, смириться я не мог и не хотел. Хотелось убежать. Только – куда?

Там, где мой дом был, крест поставил…

***

…Кот запрыгнул Алексу на колени, несколько раз ткнулся головой в подбородок, затем свернулся клубком и тихо заурчал. Александр вновь надолго замолчал. Лежавшие у камина дрова, закончились и, пока Татьяна заваривала новую порцию чая, я вышел во двор. Прохладный воздух бодрил. Миша, казалось, пребывал в состоянии, подобном гипнотическому трансу – на протяжении всего повествования он не шевельнулся, не издал ни звука, лишь все так же мелко дрожала его правая рука.

Теперь тишину нарушало лишь размеренное низкое однотонное урчание.

Кот всегда знает зачем, когда и к кому нужно запрыгнуть на колени…

***

Вначале – пока люди толпились, сбивались в группы, бродили по руинам или просто шли в город, пока не было никакого порядка, никакой помощи, пока люди были стадом – было очень много убийств, грабежей, насилия, хаоса. Надо отдать должное тем немногим, что проявили себя как лидеры. Прости их, Господи.

Люди ждали, даже пытались создать некоторое подобие общества. Ожидание… Что может быть хуже… Ожидание и неизвестность. Добавьте сюда еще постоянный страх и боль. Многие не выдерживали, страдала психика. Маньяки, массовые самоубийства, драки, разбой, насилие во всех мыслимых и немыслимых проявлениях, даже жертвоприношения стали обыденностью. Помощи не было, да и откуда ей взяться – в город нескончаемым потоком стекались беженцы со всей страны. Они искали спасения, но его не было: страна лежала в руинах. По слухам, та же участь постигла всех наших соседей.

Появились, как я их называл, лжепророки. Одни кричали о конце света, кто-то призывал покаяться, кто – совершить массовое самоубийство, иные просто безумствовали. У каждого находились и последователи, и враги, и конкуренты. Всех их ждал весьма печальный конец.

Мне кажется, агрессия началась с подростков. Они всегда более эмоциональны, открыты. У них нет масок. Их жестокость странным образом доходила почти до безумия и очень быстро передалась взрослым. Росло общее напряжение, а вместе с ним нарастали вспышки жестокости. Я лишь по рассказам знал о послевоенной шпане и никогда не думал, что придется самому с ней столкнуться. Благо, встречи были нечастыми, но каждый раз я благодарил Бога и свой АК за то, что мне удалось остаться невредимым.

Общество варилось в котле всеобщего безумия, поглощало все новых и новых людей, пытавшихся взять управление толпой в свои руки, а ситуацию под контроль. Вначале были попытки воссоздать систему власти, существовавшую до катаклизма, но воссоздать в немного более жесткой форме. Кто-то учится на чужих ошибках, кто-то – на своих, а иные вообще плюют на все. Те несколько человек, что возвысились над толпой, сделали очень много ошибок, за что и поплатились жизнью. Держать общество в вечном страхе стало невозможно, а попытки воссоздать старые порядки были обречены на провал. Устрашение, запугивание, демонстрация силы всегда имеют обратную сторону – в конце-концов толпа линчевала тех, кто претендовал на роль правителей. Никогда не думал… Нет, скорее, не хотел верить в то, что люди способны на такое.

В городе возникло много банд, разных по составу и размеру, но у всех была одна цель –контроль над источниками еды и питьевой воды, будь то неповрежденная колонка в частном секторе или полуразрушенный продовольственный склад…

В поисках еды люди пытались разрывать завалы. С водой и вовсе была беда: питьевой не было. Воду собирали во время дождей, пытались очищать ту, что в достатке была в каналах, котлованах, ямах и даже лужах. Воду можно было добыть и иным способом – отобрать. И не имело значения, убьете вы ее владельца, покалечите или просто уговорите отдать. Значение имел лишь результат. Проблема была лишь в том, что в следующую секунду могли «уговаривать» уже вас… Люди вспомнили о водовозах. Не зря говорят, что все новое – это хорошо забытое старое. Весьма доходный бизнес, даровавший своим владельцам бесконечную власть и очень короткую жизнь…

Появились первые случаи каннибализма. Немногие в этих условиях сохраняли человеческое обличие, хотя такие были, но, в основном, из числа людей «старой закалки»… Крыс, кошек, собак и даже ворон истребляли всех подчистую – хоть какая-то добавка в рацион. Скоро каннибализм начал принимать массовые масштабы.

Я знал, что мой склад – это власть, вес, но знал я и то, что это верная смерть, поэтому пользовался всем богатством благоразумно, в одиночку и «не светился», время от времени приобретая необходимые мне вещи, снаряжение, оборудование и оружие.

Забыл добавить: к концу второй недели в город вошли военные. Правда, помощи от них никто не дождался – считай, в город ворвалась «зондер-коммандер». Народ к тому времени уже вооружен был, кто чем. Магазины охотничьи опустошили, части на территории города, да и ментов полно было. А кто не успел или не смог, или даже не хотел огнестрелом обзавестись, так холодного вокруг вдосталь было, и оружие пролетариата на каждом шагу – грудами. Короче, отгребли солдатики «по самое не балуй» и отступили. С неделю тихо было. Конечно, относительно тихо – банды-то крепли, разрастались, поглощая мелкие группы и друг друга. Начались территориальные войны.

Людской поток, подпитывавший городской ад, не иссякал.

***

– Закурить бы… – Алекс вздохнул, – или грамм сто наркомовских… Жаль – непозволительная роскошь в наше время.

Среди прочих вещей, найденных в рюкзаке, был и плотно набитый сигаретным табаком запаянный целлофановый пакет, аккуратно уложенный в металлическую банку с завинчивающейся крышкой. Никто из нас троих не курил, поэтому пакет со всем своим содержимым занял свободное место в кухонном шкафчике. Вид табака привел Алекса в крайнее изумление. Он осторожно свернул из газетного листка сигарету, я помог ему встать и выйти на крыльцо. Жмурясь, как кот на солнце, он долго курил, растягивая удовольствие, и все благодарил, благодарил…

***

Жизнь не стоила ни гроша – убить могли за все: за еду, понравившуюся одежду, косой взгляд. Главной ценностью, конечно, были еда и вода. Потом шли медикаменты, затем золото, прочая ювелирка и яркие побрякушки, после оружие и рабы, в основном – рабыни. Женщинам или девушкам в городе было просто не выжить. И дело не только в изнасилованиях и убийствах – они стали своеобразной валютой, а если очень везло, становились товаром.

В центре города появилось что-то вроде рынка – своеобразная зона, в которой никого не трогали. Рынок стал тем местом, где продавали все, что только можно было найти в разрушенном городе, в основном это были люди, оружие, еда и питьевая вода. Рынок патрулировали представители всех существующих группировок, там начинались и заканчивались конфликты. Еще на рынке появилась небольшая арена, она же стала местом казни. Рабов было очень много. Некоторые шли в рабство добровольно – за кусок еды, за право жить; иных приводили связанными и избитыми. Каждый человек в городе знал, что может стать товаром на этом рынке. Рынок был жизненной необходимостью, внесшей хрупкое равновесие в складывающуюся шаткую картину мира.

Военным удалось взять под свой контроль небольшую часть города. Никто не знает, как и когда это произошло в первый раз, но на этом рынке они стали появляться часто. Их всегда интересовали люди. В основном – молодые девушки и юноши, крепкие парни с хорошим телосложением, иногда покупкой становились специалисты в тех или иных областях. Еду не покупали никогда, скорее, ей расплачивались. Впрочем, у них можно было приобрести весьма эксклюзивные вещи.

С появлением военных связывали каждодневное исчезновение людей, уничтожение двух крупных городских группировок, бесконечные междоусобицы, интриги и многие непонятные происшествия. Со временем с вояками стали считаться, а их вес и власть начали неуклонно расти с каждым новым днем.

Рабовладельческий строй – это не бич общества, а всего лишь его неотъемлемая часть, которая всегда была, есть и будет. А уж как эту часть завуалировать, чтобы безболезненно принять, решат сами люди. Но в данном случае никаких вуалей не было. Рабы оставались рабами, рабовладельцы оставались сильными мира сего. Работорговцем же может стать абсолютно любой человек, лишь бы хватило смелости, сил и везения, а жертва всегда найдется. Невольников использовали для поиска всевозможных вещей, строительства, разбора завалов, добычи еды, междоусобных войн – да вообще для всего, что только может прийти в голову их владельцу. Одно скажу, если ты стал рабом – считай, пропал. Живут они очень мало. Сколько пищи перепадает беднягам – от хозяина зависит, от того, сколько человечности у него осталось и есть ли она вообще...

Что случалось с рабами у военных, никто не знает – ни один от них не вернулся.

Шпана, было дело, в центре распоясалась: всех священников, служек во всей Немиге вешали, на кол батюшку одного посадили, иных просто прибивали гвоздями к деревьям, или колючей проволокой приматывали, кого заживо жгли, многих камнями, палками забивали. И все под гиканье, свист. Как я их ненавидел тогда, а сделать в одиночку ничего нельзя – они, как собаки, в стаи сбиваются. И нет от них спасения.

Впрочем, что дети, что взрослые – все едино. Раз за разом повторял себе фразу: человек человеку волк…

***

Кот перевернулся животом вверх, с зевком потянулся и неожиданно легонько укусил Алекса за руку, затем, схватив ее двумя передними лапами, начать теребить задними, не выпуская когтей.

– Ах ты! – Александр отдернул руку и через секунду поднял, развернув в воздухе котяру к себе спиной, – что за бандит!

– Он у нас хороший, – заступилась за кота Татьяна.

Я подкинул в камин очередную порцию дров, придвинув чашку с остывшим чаем поближе к огню. Алекс снова положил кота себе на колени, но тот из вредности не стал долго сидеть и, улучив удобный момент, демонстративно задрав хвост, дал деру. Алекс вздохнул, сделал глубокий глоток чая и продолжил.

Чай располагает к беседе.

***

Со временем Город – а именно такое имя приобрели руины бывшей столицы – был поделен на четыре зоны влияния, между которыми установился, как говорят, вооруженный до зубов нейтралитет. Три зоны контролировали банды, одну, самую большую, военные.

Город жил слухами, сплетнями и историями, что передавались из уст в уста. Они приходили с новичками или рождались в трущобах. Среди всех слухов особое место, как всегда, отводилось военным. Поговаривали, будто они контролируют то ли хранилища национального резерва, то ли военные продовольственные склады; кто-то уверял, что лично видел охраняемые танками поля и коровники за городом. Так или иначе, все сходились к одной мысли: у военных были самые большие, пожалуй, даже неисчерпаемые запасы всего – от еды и воды до горючего и одежды. Были и такие, что сомневались, ссылаясь на то, что сейчас нет веры словам. Но все же большинство верило – люди всегда верят в то, что им жизненно необходимо. Проверить же слухи было невозможно – из тех смельчаков, кто ушел к военным или даже просто за пределы Города, не вернулся ни один. Так что, если кто что и знал, то тайну эту уносил с собой.

Со временем поселения «внешнего мира» начали обрастать тайнами и загадками: иногда люди там бесследно пропадали десятками. Бывало и так, что ночью жители просто-напросто покидали опасную зону. Город постепенно уменьшался, а группировки заново делили между собой территорию и проливали кровь. Люди гибли и исчезали каждый день.

Не знаю, кто и когда это придумал, но идея, безусловно, оказалась очень правильной и получила всеобщее одобрение на одной из сходок. Так вот, было решено создать объединенные команды рабов и вооруженных огнестрельным оружием надзирателей. В команды входили представители всех правящих группировок, причем их было запрещено трогать абсолютно всем под страхом немедленной расправы. Эти группы занимались тем, что извлекали из-под завалов останки людей или просто собирали трупы на улицах, затем свозили их в одно место на границе города, где после ряда процедур сжигали. Группы снабжались обыкновенными деревенскими телегами, с той лишь разницей, что приводились они в движение рабами. Естественно, группы же занимались «изыманием ценностей у мертвецов». Под эту категорию попадало все – от ручных часов и сохранившихся вещей до зубных коронок, мостов, колец и сережек. Витали слухи, что со свежих мертвецов снимают еще и мясо, а людей, уличенных в краже «изъятого материала» сжигают заживо вместе с останками. Вся добыча делилась поровну между группировками. военные не принимали участия в этой акции, но и не препятствовали перемещению «мясников», как их окрестили в народе.

Попасть одному туда, где проводили работы «мясники», было порой очень опасно, поэтому их старались обходить стороной. Эти команды никогда не работали ночью и очень редко забредали в отдаленные пограничные районы.

К слову, покинутые и пограничные районы все же не пустовали, точнее – пустовали не всегда. Иногда по ночам там были видны огни костров и слышались звуки выстрелов, говорившие о том, что есть еще на свете безумцы и храбрецы. Те места пользовались дурной славой, говорили, будто они населены призраками и чудовищами. Те отчаянные смельчаки, что рисковали пойти туда, исчезали безвозвратно. В конечном счете, их не осталось совсем.

Говорят, нет дыма без огня.

***

Хотя нам хотелось слушать и слушать Алекса, пришло время обработать его раны. Татьяна принесла кастрюлю с прокипяченными кусочками ткани и целебный отвар. Процедура была недолгой, но болезненной, после нее Алекс нуждался в отдыхе. Пока он приходил в себя, мы молча занимались работой по дому. Разговаривать не хотелось. Все мы были под впечатлением от рассказа.

Александр проснулся часа через четыре. Мы перекусили и продолжили беседу, удобно расположившись у камина, к которому я загодя натаскал побольше дров.

***

За редким исключением, людям приходилось жить в антисанитарных условиях. Грязная вода, горы мусора, нечистоты на улице, голод, соседство с разлагающейся плотью, паразитами и всевозможной живностью. Бывшая столица государства, находившегося в самом центре Европы, стала похожа на небольшой средневековый городишко. Постепенно начались эпидемии. Болезни со временем стали носить массовый характер. Скудное питание, ужасная грязь, отсутствие лекарств. И, сами понимаете, чем дальше, тем все становилось хуже и хуже.

Как-то ночью я нашел умиравшего старика. Тот успел рассказать, что в серебрянке есть случаи то ли холеры, то ли дизентерии, а партизанский район – эпицентр туберкулеза. Оказалось, старик – бывший доктор, ходил от человека к человеку, пытался помочь, а его порезали. Думаю, искали таблетки. Нелюди…

Весной, если верить календарю, а не погоде, в Город пришла чума.

Повсюду бродили или лежали больные. Покрытые язвами, гниющие заживо, они являли собой ужасное зрелище. Сотнями умирали, на каждом углу просили помощи… Лечить их было нечем, да и некому. Это уже потом меня один зек бывший научил меня многим премудростям выживания – много позже. Я спасся тем, что закрылся в своем подвале, совсем не появлялся снаружи и таблетки глотал пачками.

Это бедствие было хуже любых войн и конфликтов, что вспыхивали тогда на каждом шагу. Это была кара Божья. Те, кто выжил тогда, поговаривали, что беду наслали ведьмы – вот до чего дошло. И снова начали убивать и расправы с каждым разом становились все более жестокими. Не смотрели на возраст, на пол. Не щадили ни женщин, ни детей, ни стариков. Стоило кому-либо указать рукой на любого, назвав его колдуном, как толпа сразу же приходила в какое-то безумие и буквально раздирала жертву на куски. Тела сжигали, и в конце концов в каждом квартале образовался маленький крематорий, работавший сутками. Как бы плохо людям ни было, они понимали, что очередной умерший от чумы – источник заразы, а значит зла. Общество без оглядки неслось в прошлое, даже не пытаясь остановиться.

Город стал ужасной безвыходной ловушкой. Казалось, все его жители либо больны, либо безумны. Люди пытались бежать, но никто не знает, удалось ли это хоть кому-нибудь. Говорили, что военные выставили вооруженные патрули и уничтожают всех, кто пытается выйти из города. Это было похоже на правду.

Из четырех зон влияния осталось две: военные и пережившие чуму члены бывших банд, слившиеся в одну группировку. И, хотя чума проредила ряды и тех и других, военным досталось меньше – видимо, лекарства у них все же водились. Однажды пролетел слух, что военные захватили власть в свои руки, но полной уверенности не было – ведь банды никуда не делись. Простых людей практически не осталось. Лишь иногда ночью можно было увидеть, как отшельники, будто призраки, бродили по успевшим порасти травой руинам в поисках хоть какой-нибудь добычи, пополняя ей свой небогатый скарб, который находился тут же, при них, во всевозможных сумках, рюкзаках и даже магазинных тележках.

***

– Ребята, простите, мне еще сложно собраться с мыслями,– Алекс извиняющимся взглядом посмотрел на нас. – Боль отвлекает, мысли немного путаются, поэтому могу повторяться.

– Ничего, – прошептал Мих.

Татьяна задумчиво гладила вернувшегося с улицы кота.

Мы сидели молча, глядя на языки пламени. Я не сразу понял, что Алекс снова заговорил, и «очнулся» уже внутри повествования.

***

… Люди все шли и шли в город. Вначале людской поток казался бесконечным и разношерстным, но затем практически пересох. Через несколько месяцев в город вообще добирались лишь считанные единицы. Они были либо везунчиками, либо серьезными бойцами, прошедшими сквозь ад, либо просто сумасшедшими – их число неуклонно росло. Остальные, видимо, либо пропадали в пути, либо считали нужным держаться от этого места подальше. Впрочем, это всего лишь мои догадки.

Психи – тогда я воспринимал их только так –рассказывали о странных вещах, о непонятных и необъяснимых местах. Аномальные зоны, параллельные миры, бесчисленные переходы между измерениями – будто в фантастических книгах. И как доказывали свою правоту! Только ради того, чтоб их послушать, стоило посетить очередную сходку – теперь туда раз в неделю стягивались почти все оставшиеся в живых, кроме бандитов и военных. И те и другие давным-давно перестали обращать на нас внимание, лишь изредка устраивали налеты и массовые обыски для выявления кротов.

Рассказывали и о существах, в основном о паразитах, будто подчинявших себе людей и делавших из них зомби. Что паразиты эти – лишь малая часть той армии созданий, что населяет сейчас территории за городом. Если говорили не о паразитах – то о непонятных тварях, обитающих под землей, о существах из ночных кошмаров, о плотоядных монстрах и мутантах, о видоизменяющихся разумных созданиях, падких до человеческой крови и мяса. Много было разговоров о смещении времени, о том, что земля перевоплотилась и что сейчас все по-другому, что рельеф местности, погода и поведение животных полностью изменились. Шептались о пустыни, наступающей со стороны России, о гигантских болотах, в которые превратилась территория Украины. И если бы я не был тогда в самом начале на Браславах, то не поверил бы ни единому их слову.

Ни разу не нашелся ни один смельчак, который бы согласился отправиться проверять те истории – все знали, каким будет результат.

***

Раны Алекса снова разболелись, и ему пришлось в очередной раз прерваться, чтобы перевести дух. Я предложил перенести нашу беседу, точнее, его монолог, на завтра, но в ответ он лишь молча покачал головой.

После перевязки мы уселись у огня, в ожидании продолжения его истории.

Смеркалось.

***

Когда жизнь начала приобретать обыденность и спокойствие, я нашел полуживого парнишку лет десяти. Он был избит почти до смерти своими же сверстниками, которые при виде меня тотчас разбежались. Опоздай я на минуту – одним детским трупом в этом злачном месте стало бы больше. Не скажу, что я почувствовал в момент, когда нащупал у мальчонки слабый пульс. Жалость? Сострадание? Сочувствие? Скорее, это было смешанное чувство, ведь когда-то у меня самого был вот такой же сын. Взял его к себе, выходил, откормил.

Парень оказался очень понятливым, но уж каким-то не по годам взрослым, молчаливым – ни слова не скажет, как ни пытался разговорить. Но все на лету схватывал, с полуслова. Я его начал учить тому, что знал сам. В общем, осмотрелся пацан, освоился, потихоньку по дому начал помогать. У меня от него никаких секретов не было. Жили, как отец с сыном, разве что только условия были тяжелые и мир жестоким. Но я всегда ему говорил, мол, терпи, тренируй волю и тело, будь сильным, прорвемся, и все у нас будет с тобой хорошо.

Через месяц он исчез, а я нутром почуял неладное – собрался быстро и решил переждать в укромном месте. Ни разу еще меня мой инстинкт самосохранения не подводил, помог он мне и тогда.

В те времена очередной пик охоты за кротами пошел – то ли у бандитов с едой туго стало, то ли еще что-то случилось, но ловили нас и днем и ночью, завалы цепью прочесывали. Но я к тому моменту оказался подготовленным – и в маскировке неплохо разбирался, и в искусстве отрываться от погони натаскал себя. Да и голыми руками со мной не так уж легко справиться – и оружие и силы были. Мимо моей норы все время проходили, а меня выследить никому из ищеек так и не удалось.

Вот и в этот раз почти успел уйти, но хлопчик проворнее, чем я думал, оказался, головорезов очень быстро привел. Хорошо, что я автомат, купленный за тушенку, сообразил с собой взять, и все патроны к нему. Кое-как отбился. Конечно, задело немного, но, как видите, выжил в той заварушке. А вот Юрка – так его звали – под очередь своих же и попал. Погиб сразу, наверное, даже и не понял, что случилось. Как мне больно от предательства было! Получается, из-за человечности да доброты своей дом обжитой потерял. Уходить пришлось с боем. А как закончилось все, и я понял, что нахожусь в пограничной зоне, аж коленки затряслись – все россказни вмиг вспомнил, от страха еле шел.

Назад дороги не было, а вечер был все ближе. Думалось только о том, как дожить до утра. Примерно через час посчастливилось найти укромное место – небольшую комнатушку с одной только уцелевшей дверью, без потолка и окон. На втором этаже полуразрушенной хрущевки, как говорится, то, что доктор прописал.

Как сейчас помню – руки занемели, так сильно автомат сжимал. Дров сразу наносил. Их там полно было – косяки дверные, рамы оконные, остатки мебели. Ловушек несколько поставил, нагромоздил кучу всякого хлама, чтобы нельзя было бесшумно к двери подобраться, да еще и подпер ее тяжеленым шкафом, что там в гордом одиночестве стоял.

До самого рассвета глаз не сомкнул – вокруг шорохи, хруст непонятный, даже шаги слышались. Молодым бы легче ночевку перенес, но теперь нервишки ой как пошаливали. Так и просидел всю ночь у огня в обнимку с калашом.

Мне цыганка как-то нагадала, что я очень загадочный человек и умру нескоро, а вот век мой будет тяжелым, полным приключений и радости, но и горьких потерь. Лучше бы она тогда меня обманула или на деньги развела. Так нет же, ни копейки не взяла, сказала, грешно с меня деньги брать. Я часто размышлял над ее словами, может, все несчастья на свою голову и притянул.

Утро в тот день выдалось холодным и мокрым, стоял густой туман. Нет погоды лучше для того, чтобы оторваться от погони или потеряться в трех соснах. Мой внутренний голос говорил, что меня будут искать, ведь без Юры им не найти мое убежище, а мальчонка наверняка приврал или что-то добавил от себя.

У меня был компас. Я примерно знал, где находился, в какой стороне город, а в какую мне предстояло отправиться. Я надеялся пересидеть неделю-другую за городом, пока все не уляжется, вернуться к себе и продолжить жизнь в своей норе. Но нельзя же все время чего-то опасаться, ждать, когда за тобой придут, думать, что с тобой сделают.

Перепаковав свой рюкзак, я отправился в никуда…

***

На улице давно стемнело, и комната была освещена бликами пламени, игравшего в камине. Очередная доска, брошенная Михаилом, немного сбила огонь, вызвав яркий сноп искр.

– Осторожней, – попросила Таня, – можно же подойти и аккуратно положить.

Миша послушно встал, подошел к камину и положил еще несколько досок.

– По кофе? – я вопросительно посмотрел на Таню.

–Делай, – хмыкнула она в ответ, и мне ничего не оставалось, как встать и отправиться с чайником на улицу.

На загадочном черно-синем небе одна за другой вспыхивали бесконечной красоты яркие звезды.

***

Я уходил все дальше и дальше в туман, казавшийся мне живым. Иногда он доходил мне до пояса, иногда нависал громадной волной, чтобы со следующим порывом ветра обрушиться на меня всей своей молочно-дымчатой массой. Мне все время казалось, что за мной следят, и я все ускорял шаг, сжимая в руках автомат. Пошел дождь, но моя охотничья куртка с капюшоном часто спасала меня и от более серьезных напастей. К полудню я вышел за город и тотчас натолкнулся на ужасное место. Это был периметр из кольев и столбов. Колья были увенчаны черепами, столбы же представляли собой нечто похожее на виселицы, только тела были обезглавлены и подвешены кто за ребра, кто за руки или ноги. Своеобразное предупреждение тем, кто попытается войти в город, а может, выйти из него. Конструкции стояли нечасто, в произвольном порядке. Вокруг валялись человеческие кости.

Туман тянул меня все дальше и дальше от города… Я понял, что уже никогда не смогу вернуться.

Однажды, много позже, я встретил выжившего. Он чудом смог уйти из Города и поведал мне, что военные в конце концов получили абсолютную власть. И постепенно, квартал за кварталом, очистили улицы от каннибалов, уцелевших бандитов, да и вообще от всех живых. Видимо, у них был свой план. Все бы хорошо, но они оставили и рабство, и публичные казни, оставили пытки и издевательства, но теперь все это стало узаконенным. Впрочем, такого понятия, как закон в этой стране не существовало еще задолго да катастрофы.

Всех, кого не уничтожили отряды зачистки, собрали в одно место. Людей разбили сначала по полу, затем по возрастным группам. После осмотра врачами некоторых забрали с собой, некоторых расстреляли на месте, остальных отпустили, переписав поголовно и выдав личные номера. Всех оставшихся обязали раз в неделю появляться на территории бывшего рынка для пересчета и проверки.

По словам того человека, людей осталось около двух тысяч. Мне стало не по себе – ведь некогда население достигало почти двух миллионов.

Затем были скитания. Долгие и трудные. Многие судьбы переплетались с моей, много дорог пройдено, обуви изношено. Приходилось побывать и в «переходах» и в параллельных мирах, приходилось не раз отстреливаться от обезумевших людей, страдавших от паразитов, сражаться с непонятными созданиями, дикими зверями и всякой мерзостью.

Как ценишь каждый патрон, и как судорожно палец нажимает на спусковой крючок, когда тебя пытается окружить свора голодных собак, нельзя передать словами – надо пережить, чтобы в тебе память предков проснулась…

Однажды я встретил старика, указавшего мне путь в далекое поселение. Оно было окружено лесом, спрятано за рекой и болотами – там людям не просто удалось выжить и дать отпор всяким тварям, но еще и начать развиваться, начать отвоевывать у нового мира территории, готовясь к какой-то непонятной мне миссии. Я узнал, что они общаются с такими же, как и сами, что регулярно выкупают у рабовладельцев людей, и их боятся даже военные. Много чего узнал, много с кем познакомился…

К военным, к слову, попал по дурости своей: много болтал с незнакомцами, с пришлыми людьми, рассказал по пьяному делу, что я бывший крот, вот меня и еще двоих выманили в лес и скрутили. Ну а дальше… Дальше была погоня, тяжелая дорога обратно, несколько стычек… Все остальное вы знаете… Последняя встреча с тварями закончилась очень плохо… Они перестали бояться огня… И просто выпотрошили всех. Мне чудом удалось выжить. Но поверьте, красные глаза в темноте я никогда не забуду. Мне бы мой автомат… А эти… Только один и успел, что в нас с товарищем пострелять, да пару пуль в живность выпустить. Эти чертовы дилетанты…

***

– Меня будут искать. Наверняка, первый отряд дошел нормально. Они двигались с грузом сразу же в город, по прямой. Немного помолчав, Алекс добавил: «И не потому, что все их пленные были кротами, а потому, что второй группой командовал сын командира одного из крупных подразделений…»

В воздухе повисла тяжелая пауза. В висках застучало.

– У нас примерно месяц, чтобы убраться отсюда, – Алекс вздохнул. – Мы не зашли еще в два места за новыми рекрутами. Нашему «командору» скорее хотелось вернуться в постель к своим молодым рабыням.

– Можете мне не верить, но я докажу, что не вру, – Александр указал на меня пальцем. – Он уже был там. Не так давно. Ты ведь помнишь Лису? – он обращался уже ко мне, – такая бойкая девчонка. Вы еще вместе выбирались из взорвавшегося бункера. Вспомни, кто подал тебе руку, когда ты прыгнул вперед!

Я пошатнулся. Меня затошнило. Перед глазами, носились отрывки из бреда. Я вспомнил все.

Татьяна и Мих уставились на меня, но я лишь утвердительно кивнул и, взяв со стола пакет с табаком и кусок газеты, молча вышел во двор. Руку тогда мне протягивал Алекс. Но это было просто невозможно!

На загадочном светлеющем небе одна за другой угасали бесконечной красоты яркие звезды.



Глава 9 Глава 11
Powered by php | Kalyaked by RIP