"Главы Апокалипсиса" :: Книга первая

Глава 5

Я по-прежнему не понимал, где явь, а где сон. Да и явь в свете последних событий воспринималась совсем не однозначно. Дурной сон сам собой превратился в обыденность, а то, что несколько дней назад казалось рутиной, сейчас было самой желанной мечтой, в которую я жаждал окунуться с головой. Все настолько резко изменилось, приняло странные, новые формы, смешалось с невероятным и невозможным… И эти сны… Или все же не сны? Как сон может быть столь реальным, что заставляет спутать с собой реальность… И что такое реальность? Уж не совокупность ли стереотипов, навязываемых нам с детства? А может, елка – это вовсе и не елка, и не дерево, и не зеленое? А может, это жидкая розовая береза? Какая же ты, на самом деле, Реальность?

Суровая. Жестокая… Нет… Просто Реальность… Такая, какая есть, такая, какую привыкли мы видеть в кино, о которой привыкли читать в книгах… Та, о которой мы мечтали, о которой иногда фантазировали, в которую играли, о которой разговаривали… Та, которую сами и создали и в которой жили. И не была она ни суровой, ни жестокой – это была обыкновенная реальность. Та, которая теперь окружила нас, сказав: «Вот я! Идите ко мне! Вы создали меня, теперь я создам Вас! И нет Вам пути обратно! Потому как задаток заплачен сполна!»

Размышляя на различные темы, я вышел на бывший проспект Франциска Скорины. Отчетливые крики слышались справа, со стороны площади Якуба Колоса, менее громкие слева, со стороны нулевого километра и «Паниковки», сквера, в центре которого стоял самый старый в городе фонтан – мальчик и лебедь. «Паниковский, отпустите птицу!» - так фраза из «Золотого теленка» Ильи Ильфа и Евгения Петрова, благодаря композиции фонтана и острому языку простого народа, дала имя скверу, ставшему одним из излюбленных для молодежи мест в городе. Так, вновь задумавшись, я повернул налево и вскоре вышел к Площади Победы… Вернее, к тому, что от нее осталось.

Огромный котлован зиял на месте, где недавно возвышалась стела… Все выглядело точно так же, как и у универмага Беларусь, только не хватало воды. Вокруг, сколько хватало глаз и позволяла видимость, сидели и лежали люди. Им было явно не до меня.

Осознав увиденное, я сильней взялся за лямку сумки, что висела через плечо, а второй рукой сильней сжал трубу. Помыться бы сейчас или хотя бы стряхнуть пыль и пепел, что превратили меня в седого старца с серой, мертвой кожей. Так и шел, смотря перед собой, но не видеть ужасов просто не мог.

Мужчина лет сорока смотрит в никуда, прижав к себе бездыханное тело ребенка лет десяти. Обняв, пытается защитить от всего мира, оградить от смерти, которая уже давно прошла тут, забрав дитя с собой. Он не рыдает, не плачет, просто смотрит перед собой стеклянными глазами. Слегка покачивается вперед-назад… Одет в бывший некогда черным, теперь серый, весь в разводах, с оторванным рукавом, пиджак. Штаны порваны и превратились в лохмотья. На ноге довольно большая, но уже почти сухая рана. Рядом лежит труп женщины. Из видимых повреждений – открытый перелом ноги. На ноге жгут… Не смертельная рана стала смертельной…

Переступаю еще через одну женщину, лежащую с неестественно вывернутой за голову рукой… Так можно вывернуть только расслабленную руку и это довольно больно… Но боль уже оставила это тело, впрочем, как и жизнь… Лежала ли она здесь до того, как сюда пришли выжившие, или ее сюда принесли еще живую?…

Парень с обмотанным какой-то тряпкой остатком руки. А вот и недостающая часть – он тупо смотрит на нее, пытается сгибать пальцы уцелевшей рукой. Сколько же он так сидит? Какой у него пустой взгляд…

Вокруг бумага, окровавленные тряпки, бинты. Пахнет кровью и еще чем-то, что заставляет собраться в горле комку и затуманить сознание ровно настолько, чтобы не сойти с ума. Трупы, трупы и еще раз трупы вперемешку с живыми, что, точно зомби, бродят среди мертвых в поисках знакомых или чего-то еще, понятного только им самим, просто сидят, лежат или же мечутся с криками от одного тела к другому.

Девочка, плача, зовет маму, пытается до нее докричаться, просит проснуться. А мама спит. Спит вечным сном… Ее вены вскрыты от локтя до кисти, видимо, она была медиком – знает, как правильно вскрывать вены… Жаль ребенка…

Два мальчика лет семи-восьми дерутся из-за машинки. Покалеченный отец безрезультатно пытается здоровой рукой их успокоить. Дети дерутся молча, отец тоже молчит. Подхожу ближе – у всех в ушах видна кровь…

Справа лежит окровавленный парень лет двадцати со сломанными руками и кровавым пятном на рубашке в области живота. Ему уже кто-то помог и прекратил страдания – на шее затянуты узлом женские колготки. Бедняга, возможно, был против, но что можно сделать сломанными руками, когда ты не можешь двигаться и тебя душат?

Костер из досок, вокруг стоят три человека и смотрят на огонь. Рядом лежит человек. Лежит слишком близко от огня и ничего не может с этим поделать, только смотреть, как пламя пожирает его плоть и нечеловечески орать. Почти беззвучный вопль, переходящий в визг – тихий и гортанный, - просто у несчастного давно закончились силы кричать, он хрипит. Троице явно наплевать на обреченного, да и чем ему помочь – не запихнуть ли в костер, чтоб не мучился… Именно так они и поступили. Человек, которого они сожгли, не сопротивлялся вовсе, а, скорее, был рад закончить свои мучения… Всем на все наплевать… Новый закон… Хотя… Все новое – хорошо забытое старое. А главное, бросали они его в костер так, будто делали это не в первый раз.

Кто-то бесполый – ноги перетянуты жгутом выше отсутствующих ступней – куда-то ползет, раздирая в кровь руки. Из пустых глазниц течет кровь…

Трупы, трупы и еще много раз трупы… Боль, кровь и страдание. Отсутствие сочувствия, полное отсутствие. Море отрешенности, наплевательства, бесчеловечности… Море чего-то нового, еще непонятного, но уже пугающего…

Вот женщина рыдает на груди у какого то погибшего мужчины, потом бросается с обезумевшим взглядом к следующему и точно так же рыдает о нем. Женщина в длинном платье, в платке, который почему-то не посерел из-за пыли, а остался ярким, с узорами. Даже блузка осталась точно такой, будто ее хозяйка только вышла из дома и направилась в гости. Странно видеть такую чистоту среди пыли, побелки и крови… Может, это такая специальная ткань? Как такое возможно?

Засмотревшись на «чистую» женщину, я споткнулся об очередного выжившего и чуть не грохнулся в глубокую яму – бывший пешеходный переход. Все бы хорошо, да вот беда… Правый ботинок, не рассчитанный на лазание по кирпичным горам, не приспособленный к ходьбе по хламу, битому стеклу, мертвецам и пересеченной местности, полной обломков бетона и острых кусков арматуры, почти лишился подошвы. Вот и доходился… Осмотревшись по сторонам, выбрав свободное место рядом с телом очередного несчастного, я присел и, вытащив из сумки веревку, кое-как привязал подошву к ботинку и ноге.

Теперь понятно, почему на многих покойных не было обуви… Не один я такой… Надо найти и себе что-нибудь достойное из обуви… Эх найти бы какого-нибудь мертвого металлиста или, в крайнем случае, военного… Раздобыть бы «берцы»… Эх, а действительно, спецобувь была бы очень кстати…

Так! Где можно достать спецобувь и спецодежду? «Динамо», «Ждановичи», спортмагазины, спецмагазины... Надо зайти на досуге… Действительно, там должно быть столько всего полезного! Как раз рядом стадион «Динамо».

В лицах все новых и новых выживших ярко читалось непонимание и отрицание происходящего. Одни были похожи на безумцев, потерявших веру в жизнь. Другие – на мудрецов, в одно мгновение осознавших смысл бытия и от этого добровольно решивших отказаться от всего разом. Впрочем, таких были единицы. Третьи не верили в произошедшее и непонимающе смотрели по сторонам, пытаясь увидеть сквозь пелену какую-то свою фантазию, воспоминания… Были и другие, с другими выражениями, эмоциями или без оных… Многие уже стали чем то еще, чем то другим, но еще оставались людьми и пытались схватиться за свой прежний образ… Все были кем угодно, но только не самими собой. Или наоборот, они стали теми, кем были на самом деле! Это ближе к истине! Только длительное время находясь в критической ситуации, человек становится сам собой. Меня осенило – они все просто не хотят жить! Возможно, каждый из них еще совсем недавно боролся за свою жизнь, за жизнь своих близких, а, может, и просто незнакомых людей, а теперь, попав в место, полное таких же выживших несчастных, в новую ситуацию, в новый мир, почувствовал безысходность и потерял не только веру – потерял смысл, перестал бороться… Наверняка, все было по-разному и совершенно иначе, а мои догадки остались всего лишь догадками.

Нигде не было помощи – ни милиции, ни докторов, ни военных – никого, кто мог бы помочь, направить, собрать воедино, вывести из ступора. Какая-то старушка в таком почтенном возрасте, в котором даже есть должны через трубочку, сидела на бордюре и причитала, дескать, нет теперь у нас правительства, мол, здание обрушилось и погребло отцов-основателей всех до единого… Какой бы плохой или хорошей ни была бы власть в стране, какой бы ни был строй в государстве, сейчас бы подошло все…

Зато ответ пришел сам собой, по закону знаний, к тому, кто в нем нуждался, – ко мне. Теперь я знаю точно – вокруг новый мир, в котором все предстоит начинать заново, мир, в котором все будет по-другому, мир, полный загадок и открытий, мир, полный находок и опасностей. Мир, о котором я мечтал с детства, мир, к которому стремился и который видел в снах, но к которому так и не был готов, как и все выжившие.

Я встал и отправился дальше – в сторону моста над рекой Свислочь. Мост был разрушен, а поскольку я плавал плохо, лодочная станция виднелась на противоположном берегу, а в реке плавали только трупы, утки и чайки, я отправился вдоль русла налево, через парк – попытать счастья с другими мостами, коих я в своей памяти насчитал около четырех (в отношении одного у меня были сомнения, но я не так часто гуляю вдоль рек в центре города).

Кажется, все выжившие стягивались в центр города и никто из них не мог ответить на вопросы, мучавшие меня. В хмурых взглядах, изредка провожавших мой бредущий силуэт, читались, скорее, мысли и вопросы, нежели понимание происходящего, и еще что-то другое, чего я не мог понять и описать – какое-то новое, тревожное чувство...

Мост над плотиной с водопадом был разрушен и теперь лежал ниже в воде в виде обломков. Со следующим мне повезло больше – хоть он и был разрушен, но обрушился не весь и по нему можно было перебраться на другую сторону. Что я тут же и сделал – кряхтя, на четвереньках переполз на другую сторону. Не буду рассказывать, как добрался по горке к скинутому с постамента танку, перебрался через лесоповал, а точнее сказать, через древоповал, бывший недавно Паниковкой, и добрался до Октябрьской площади. «Мавзолей» - чудо белорусской архитектуры – лежал в руинах, музей Великой Отечественной Войны и прочие здания тоже не уцелели…

Повсюду лежали, сидели, стояли или бесцельно бродили хмурые люди. Кто-то молчал, кто-то стонал, кто-то кричал и взывал о помощи. Везде царили хаос, смятение, боль и смерть.

Поняв, что ничего путного тут не найду, я направился в сторону стадиона «Динамо»,- пора серьезно задуматься о выживании. Раз общества в привычном понимании теперь нет – каждый сам за себя и… сам по себе… А это значит, что в городе скоро станет очень опасно… Если, конечно, уже не стало…



Глава 4Глава 6
Powered by php | Kalyaked by RIP