"Главы Апокалипсиса" :: Книга первая

Глава 24

Лес, лес, лес и снова лес. Ели, сосны, березы, осины, орешник, кусты и бурелом. Как дед находил дорогу, я не знаю. Знаю только, что он исцелил Татьяну, и это удалось ему блестяще. Мы шли по таким местам, где над нами не было видно неба, – так сплетались ветвями кроны деревьев. Мы проходили мимо елей в несколько обхватов, мимо вырванных древних дубов. Я слышал рокот лопающихся на морозе сосен, я видел, как испаряется снег, не долетая до земли... Не знаю, как и что делал старик, но в пути мое восприятие усилилось настолько, что я стал ощущать присутствие птиц и зверей.

Мы шли бесконечно долго, дневали, снова шли, ночевали и опять шли. У нас не было недостатка в пище и воде. Дед, как волшебник, то и дело исчезал и появлялся со всем тем, в чем мы нуждались. Я потерял счет дням. Татьяна уже вовсю ласково называла старика «деда» и часами перешептывалась с ним. Оба время от времени заговорщицки хихикали… Дни стали похожи друг на друга.

Ночь. Небольшая поляна. Сплошная стена деревьев вокруг. Я лежу на бревне и смотрю в бесконечность. Мне не нравится день. Ночью мне спокойней. Не бывает одинаковых ночей, каждая скрывает в себе неразгаданную тайну. Любая ночь полна загадок. Ночью случается больше волшебства, нежели днем.

В той, прошлой жизни бытовая круговерть усыпляла и убивала меня. Я не видел всего того, что находилось у меня под самым носом, не радовался чудесам, окружающим меня на каждом шагу. Я лицемерил, носил маски. Я не был самим собой, да и не хотел им быть. И самое главное – я не пытался слушать свое сердце. Впрочем, все сложное всегда становится простым и понятным, если уделить ему толику времени. Много не надо. И лишь это время не будет прожито впустую. Как много нас жило во сне и как много погибло, не проснувшись…

Ночное небо безумно красиво, если не освещается светом города. В городе никогда не увидишь так много звезд, как здесь. Свет зданий, фонарей, машин… Над городом всегда бушует белое зарево, всегда стоит туман. Город полон пустоты, он выпивает силы, пожирает мысли и души. Город – это пастбище для серых обездушенных баранов, занимающихся удовлетворением собственных потребностей. Баранов, сошедших с ума, низвергнутых в ад похотей и греха. Может быть, хорошо, что города погибли? Они должны были погибнуть. Как ни крути, а выбора у них не было. Были лишь способы.

Безмятежное черно-серебряное море прочертила яркая стрела метеора. От неожиданности и восхищения я шумно выдохнул. Душа наполнилась восторгом. Ради такого мига стоит прожить жизнь. Сколько же пустоты было там, тогда, много месяцев назад…

Я не спал этой ночью. Я бродил среди звезд.

Однажды мы вышли к широкой реке.

– Припять… – задумчиво выдал дед и тихо добавил: – Сегодня у нас будут гости.

Я промолчал, да и говорить было не о чем, – гости так гости. В последние дни я почти не разговаривал. Мне все больше и больше нравилось молчать. Молчать, слушать и наблюдать. Да и старик, скорее всего, говорил сам себе.

– Внучок, люд-то странный сегодня будет… Да… Ты в разговоры не лезь, ружжом своим не махай, – теперь дед обращался ко мне, его задумчивый взгляд настораживал. – Отдай его мне, так оно спокойней будет.

Вот за что деда уважаю, так это за его красноречие и манеру убеждать. Я отдал свой АК и сразу почувствовал себя голым. Неуютно, в общем.

Мы разбили лагерь в живописном месте, на выступающем высоченном обрыве. К нам можно было подойти только со стороны леса. Лагеря не было видно, зато я наслаждался прекрасной панорамой... И как не наслаждаться! Заливные луга, ледоход. Что может быть красивей? Что еще может заворожить так, как завораживает бездонное синее небо, теплое солнышко и ненавязчивое пение птиц, запах весны? Жить мгновением… Что может быть лучше? Так могут все дети и лишь немногие взрослые.

Тишина, ты расслаблен, ты видишь ветер, видишь и ощущаешь, как дышит земля, видишь невидимое. Ты вне времени, вне пространства. Все элементарно. Тихо потрескивает небольшой уютный костерок. Оранжевое пламя танцует, обнимая хворост.

– А вот и гости… – дед усмехнулся и ласково посмотрел на меня. – Опять проворонил.

На поляну вышли трое мужчин и женщина. Все были одеты одинаково: фуфайки, ватные штаны, валенки, вязаные шапки. У всех за плечами объемные рюкзаки. У самого худого – калаш на шее. Я непроизвольно дернулся и услышал смешок деда. Ай да старик… Ведь знал, что я первым делом схвачусь за оружие.

– Добрый вечер, люди добрые… – заговорил самый старший. – Не пустите ли к огоньку погреться?

– И вам по добру, – дед говорил размерено. – Отчего не пустить? Вона и чаек уже готов. Крепыш-то пьете?

– Пьем, батя, пьем, – старший поставил рюкзак на землю.

В лагере началась суета, застучал топор, разворачивались палатки, распаковывались рюкзаки. Ни дать ни взять – туристы в походе. Туристы, да не совсем. У каждого полным-полно каких-то непонятных веревочек, узелков, мешочков. На руках кожаные браслеты, странные кольца.

– Ух! Ну, отец, у тебя и крепыш! – по телу старшего пробежала дрожь, он слегка поморщился. – Хорош! Ух, хорош!

Дед в ответ только улыбнулся.

…Чай... Берешь горячую чашку замерзшими едва гнущимися пальцами и чувствуешь, как онемение проходит, а тепло растекается дальше, к локтям. В ладонях словно маленький огонек горит. Можно долго наслаждаться теплом, закрыв глаза: совсем немного согрев руки, делаешь глоток, и вот уже пламя разливается по всему телу, согревает… Нет ничего лучше горячего крепкого чая, чтобы согреть душу, тело, развязать язык. Кто не спасался от мороза чаем, тот не поймет меня…

Дед потер запястья рук друг о дружку – так он обычно грелся. Затем взял из рук Малхаза – так звали старшего из парней – кружку, пригубил немного, потом сделал глубокий глоток и передал дальше по кругу, по часовой стрелке.

Долго молча пили чай.

– Батя, верни нас обратно, – ни с того ни с сего нарушил молчание старший.

Старик долго молчал.

– Ишь, чего удумали, – глаза деда как-то странно вспыхнули, в голосе послышалась сталь. – Не время еще! Не время… Не готовы вы…

– Ты все одно талдычишь: не время, да не время! А когда время наступит?

Старик пристально посмотрел в глаза старшему. Взгляд был пронизывающим, старший отвел глаза.

– Для тебя никогда, – в воздухе повисла звенящая тишина. – А из-за тебя и им не вернуться.

Что-то изменилось в лице Малхаза. Глаза стали безумными. Дед сделал большой глоток чаю. Я непроизвольно напрягся, старался всех гостей держать в поле зрения – те явно нервничали.

Время остановилось.

Малхаз, не сменив позу, без подготовки, рыча прыгнул на деда. Это было началом цепной реакции. Дед слегка отклонился в сторону, его рука, державшая кружку, мягко прошла по дуге, чай выплеснулся в лицо молодому. Молодой взвыл, заваливаясь на бок. Одной рукой он инстинктивно прикрыл лицо, другой судорожно схватил рукоять автомата – пальцы нажали на спусковой крючок. Я прыгнул к автоматчику. Дед коротким движением воткнул стальной прут в спину старшему. Танька в это время была уже за деревом, куда прыгнула одновременно с движением деда.

Время вошло в обычный ритм.

Очередь скосила женщину. Сипя и дергаясь, она повалилась лицом в костер. Дед выдернул прут и с каменным лицом швырнул в еще целого парня. Прут попал тому в правый глаз. Парень издал звук, похожий на визг, и упал на спину. Запахло палеными волосами, горелым мясом и кровью.

Пока я боролся с молодым (благо в автомате было немного патронов, и эта короткая очередь, вызванная болью, опустошила магазин), дед неспешно встал, достал из пня топор, что воткнули «туристы». Закончилось все очень быстро: короткий взмах, тупой удар, короткие судороги.

– Маленький, а жилистый, – я пытался отдышаться, сидя рядом со своим мертвым противником.

Дед подошел к Малхазу, который пытался отползти на руках в сторону. Полз молча, по лицу струился пот, спина была сплошным кровавым пятном.

– Не торопись жить, сынок, – дед одним ударом отсек голову раненому, затем повернулся ко мне и ласково добавил: – Вытащи-ка женщину из костра, мы ж не людоеды какие.

Вспышки сознания. Они происходят всегда, когда убиваешь.

Я вытаскиваю из костра за ноги изувеченное тело женщины. Дед переворачивает и обыскивает обезглавленный труп Малхаза. Я, упершись ногой о голову, двумя руками вытаскиваю из нее прут, отдаю деду. Четыре трупа лежат в ряд. Мы с дедом копаем яму. Танька что-то шепчет, сидя на коленях перед мертвецами. Гулко ломается лед…

Ценой четырех чужих жизней мы получили два рюкзака, несколько довольно неплохих ножей, пару зажигалок, котелок и две фляги, с десяток патронов к АК, теплую одежду. Остальное, предварительно осмотрев, похоронили вместе с телами.

Тихо потрескивает небольшой уютный костерок. Я начинаю клевать носом. На мгновение мне кажется, что я – это не я, вернее, я, но не в себе, не в своем теле, а вижу наш лагерь со стороны, чужими глазами. Вижу себя, деда, Таньку. Мне страшно, я прячусь, неслышно отползая в темноту.

Я мотаю головой, отгоняя видение, пытаясь прийти в себя.

– Держи, – дед передает мне кружку чая.

– Гости, да не те… – дед задумчиво смотрит куда-то вдаль. – Подождем еще денек.

– Деда, ты ведь все знал, как и что будет? Как ты это делаешь? Научи, – Танька смотрела на деда широко раскрытыми глазами.

– Внученька, не торопись жить…

Дальше пили чай в полном безмолвии, лишь дед изредка показывал, где упадет следующая звезда.



Глава 23Глава 25
Powered by php | Kalyaked by RIP